April 4th, 2015

размышление

Как правильно надеть сари?

Женщины, как известно, хитры и коварны. Особенно эти их качества проявляются в одежде. А уж индийское сари в этом смысле – вершина хитрости, совмещенная с вершиной коварства. Этакая Джомолунгма! Что в переводе означает «хозяйка длинного платья»

Сари – очень красивая одежда. И очень простая. Это кусок ткани длиной от пяти до девяти метров. Его обматывают вокруг женского тела. Способов может быть много и результат надевания сари может быть самым разным, в зависимости как от форм тела, так и от умения красавицы. Таким образом, достигается идеал: материя одна, а платьев вроде бы много. Да ведь еще и материя не одна! В южном индийском городе Канчипурам продают самые красивые в Индии сари. Но ткачество развито повсеместно, поэтому даже на провинциальных рынках можно отыскать красивейшие и легчайшие сари. Выбор огромный, просто какая-то Джомолунгма! Что в переводе означает «доставь женщине удовольствие»

Древнегреческие и древнеримские тоги и туники ни в какое сравнение не идут с индийскими сари. Во-первых, качеством ткани тонкие цветастые сари забивают любую тогу, чаще всего напоминающую грубую простыню. Во-вторых, способ надевания сари куда более хитер. Тога фактически крепится на одной заколке. Сдернуть ее с женщины не очень трудно. Индианка же словно старательный паучок опутывает себя куском красивой и тонкой ткани, которая, несмотря на тонкость крепка – просто так не порвешь. Способ же надевания и драпировки защищает, казалось бы, просвечивающее сквозь ткань тело от враждебных посягательств. Распутать сари – не простая задача. Тем более, что в нынешней Индии не принято надевать сари на голое тело. Обычно под сари поддевают закрытую блузу и нижнюю юбку. Так что мужчинке остается только любоваться и домогаться всякого рода подарками. Как говорят в Индии, Джомолунгма. Что означает название одного из вкуснейших блюд изготавливаемых в индийском штате Андхра-Прадеш, яйца, поджаренные на медленном огне.

Разнообразие материалов, из которых делают сари, позволяло в старые времена указывать на то, к какой касте принадлежит женщина. Да и сейчас богатство ткани пропорционально достатку хозяйки сари. Бедная женщина, чаще всего, одевает сари из грубой хлопковой ткани. Женщина обеспеченная предпочитает шёлк. Но вне зависимости от сорта ткани, оборачиваемого вокруг тела, одеванию сари женщина всегда уделяет много времени и вкладывает в это дело все свои умения. Ведь сари всегда не только способ прикрыть тело, но и символ индийской женщины. Как говорят жители штата Пенджаб, «Джомолунгма», что в вольном переводе означает «Встречают по одежке».

Однако, ближе к делу. Как надевается сари? Есть много способов. Фактически в каждом из индийских штатов это делают по-своему. Варьируется и длина полотна, и способ драпировки. В южной Индии используют сари длиной в 9 ярдов (около 8.2 метров), а классической длиной сари считается 6 ярдов (5.5 метра). Ширина сари колеблется от 1 до 1.5 метров. В большинстве штатов сари выглядит, как роскошное европейское платье, а вот в южных индийских штатах сари драпируют на мусульманский манер, в виде шароваров. Опять же, элегантное сари можно надеть таким образом, чтобы часть спины оставалась открытой. Лучший способ заинтриговать мужчину! Ведь любой мужчина по сути своей разведчик и искатель приключений, а в сари женщина может стать такой хрупкой и загадочной! Одним словом, сплошная Джомолунгма, то есть приятная неразбериха, катавасия.

Следует помнить о том, что надевание сари – заключительное действие в одевании. Поэтому перед тем, как надевать сари, следует наложить макияж и надеть обувь. Следует также заранее подготовить булавки, которыми закрепляется драпировка и само сари. Естественно, аксессуары и драгоценности надевают сверху, по окончании процесса одевания.

Как уже говорилось, под сари одевают юбку и блузку. Блузка называется... нет, не «Джомолунгма», а «чоли». И чоли, и юбка должны быть из легкой ткани. При этом цвет и фасон чоли может быть самый разнообразный. Например, длина рукава чоли варьируется в широких пределах. Может быть и чоли-безрукавка. Спина может быть закрыта, а может быть и открыта почти полностью. Цвет блузки-чоли может отличаться от цвета сари, а вот юбка должна быть того же цвета, чтобы не создавать ненужного контраста в ненужном месте.

Ширина полотна сари выбирается в зависимости от комплекции и роста женщины его одевающей. Женщинам небольшого роста, миниатюрным, хватает полотна шириной в 1 метр. Женщины более рослые и корпулентные должны выбрать полотно шириной в 1.2, а может быть даже в 1.5 метра. В любом случае соблюдается правило - при ходьбе не должны быть видны ноги.

Следует заметить, что способов одевания сари множество. Описанный ниже – самый простой но не единственный.

Итак, начинаем! Сари берут так, чтобы правый конец оставался длинным, и оборачивают один раз вокруг талии, заправляя по ходу под юбку.

После того, как сари обернуто и закрыло ноги, его закрепляют на поясе узелком или булавкой.

Далее возможны варианты. Если сари достаточно длинное, его еще раз оборачивают вокруг ног, но уже не заправляя в юбку. Если сари покороче, хватит и одного оборота.

Оставшийся конец драпируют несколькими складками шириной приблизительно по 15 сантиметров. Это – наиболее ответственная часть одевания. От драпировки – максимальная красота. Закреплять драпировку можно специальными прищепками или же декоративными булавками.

Драпированный край сари перебрасывают через левое плечо и закрепляют булавкой на блузке-чоли. Край сари должен опускаться сзади по крайней мере до пояса. Более длинное сари подчеркивает богатство хозяйки. Замужние женщины краем сари покрывают голову. А чтоб не приставали!

На поясе осталась свободная складка. Ее тоже драпируют и закрепляют на поясе, чуть левее пупка. При ходьбе эта драпировка будет развеваться, словно павлиний хвост. Естественно, привлекая внимание окружающих.

Взглянет на такую задрапированную красавицу мужчина, и только пробормочет себе под нос: «Джомолунгма». Даже не знаю, как это перевести!

Опубликовано на сайте Топавтор
topauthor
Полезные ссылки:

  1. Восхитительное сари!

  2. Сари

  3. Как правильно надеть сари – видео

promo eponim2008 september 21, 12:37 3
Buy for 10 tokens
Женщинам дозволено кокетство. Скрывать свой возраст у прелестных дам стало общепринятой причудой. Даже если и скрывать особенно нечего. Потому я в начале моего рассказа тоже пококетничаю немного и своего возраста сразу не назову. Скажу только, что нахожусь я на том отрезке женской жизни,…
размышление

Граф Алексей Алексеевич Бобринский

I.

Приятели графа А. А. Бобринского — а их много — были на днях неожиданно поражены известием о скоропостижной кончине его, последовавшей в Смеле, поместьи, ему принадлежавшему в Киевской губернии. Электрическая сила телеграфа, так же внезапная и быстрая, как и самая смерть, не дает времени ни приготовиться к удару, ни опомниться. Разом ошеломит она мысль и сердце: и тут же страшно замолкнет. Сердце ожидало бы и требовало бы дальнейших подробностей и объяснений — конечно, не к утешению своему, но к полному сознанию своей скорби и своего несчастия. Напрасно! Суровый лаконизм телеграфа остается безжалостен.

В кончине графа мы все понесли сердечную и незабвенную утрату. Он был одна из благороднейших и в высшей степени сочувственных личностей нашего времени. О скорби семейства его и говорить нечего. Он был связью и душою его. Он был не столько старшим и высшим звеном в семейном кругу своем, сколько светлым средоточием, к которому стекались, к которому свободно, дружно и крепко примыкали все живые, все нравственные силы, все чувства, вся любовь этого семейного круга. В сыновнем почтении, в сознательной уступчивости, в нежных заботах, которыми был он окружен, было что-то и дружеское и братское. Он казался старшим братом сыновей своих. Он с ними молодел, они с ним созревали и мужали. Может быть, не без основания некоторые замечают какое-то ослабление семейных уз, которые в старину были туго стянуты. В этом свободном и домашнем равновесии, на которое мы указываем, не должно искать ни обессиления этих уз, ни дела случая. Здесь заключались начала более нравственные и назидательные. Кроме природных сочувствий здесь ясно были видны следы и плоды воспитания. Подобные семейные отношения, разумеется, приносят большую честь детям; но, скажем искренно, приносят еще более чести родителям, которые умели (здесь идет речь о сердечном умении) зародить в сердцах детей своих эти отношения, их развить, их, так сказать, застраховать от всех случайностей и превратностей жизни. Нельзя также не согласиться, что ныне часто и во многом замечается, можно сказать, вопиющий разлад между поколениями: они, словно, разбиты на два воинственные стана. И если не всегда доходит до битвы, то над каждым из этих станов развевается враждебное знамя. В виду этой печальной междоусобицы, нельзя было нам не остановиться и не отдохнуть мыслию и чувством на картине, которую представляло нам семейство графа Бобринского. Здесь отрадно проявляется примирение между минувшим, еще не отрешившимся от настоящего, и будущим, которое уже созревает в настоящему, но не отворачивается от опытности и от беспристрастных, строгих, но кротких, назиданий ее.

Нам не достает здесь ни времени положительных данных для составления полного биографического очерка. Ограничимся на сей раз некоторыми беглыми воспоминаниями и впечатлениями, глубоко запавшими в сердце наше от долголетней приязни.

Впрочем, и сама жизнь графа Бобринского, может быть, не обильна событиями. Может быть, нет в ней достаточно тех драматических движений, которые нужны для разнообразия и занимательности биографического изображения. Обстоятельства были вообще благоприятны ему, но не выдвинули они его на особенную ступень, на высоту, которая могла бы господствовать над окрестностью.

Он был светлое, стройное изваяние, которым любовались ближние и достойные ценители изящного; оно имело свое определенное место в уважении общества; но судьба не подвела под это изваяние высокого пьедестала. При всех общественных преимуществах, дарованных ему рождением, можно сказать, что он положением своим был обязан наиболее себе самому, а не внешней обстановке. Всеми помышлениями и внутренними силами своими принадлежал он обществу; болел и, по возможности, радел о пользе общественной; принимал живое, теплое, даже пламенное, участие в общественных вопросах, стоящих на очереди; но он не имел случая руководить ими, окончательно разрешать их своим непосредственным влиянием. Одним словом, чтобы говорить официальным и общепонятным для всех языком, он никогда не был отдельным управляющим какою-либо ветвию государственного устройства; но совещательный голос его был часто слышен и, вероятно, нередко уважен. Хотя безыменно, но не бесследно прошло участие его в разработке многих правительственных вопросов.

Он пользовался особым благоволением Императора Николая I, который знал и достойно ценил способности его, прямодушие и независимость мнений. Ныне царствующий Государь наследовал от Родителя Своего уважение и сочувствие к характеру графа Бобринского. В прежнее царствование и в настоящее, он часто был назначаем членом в особые комитеты, имевшие целию разработку финансовых и других государственных мер. Здесь невольно рождается вопрос: почему же, с умственными способностями его, с образованностью, с усердием, которые были признаваемы Высшею Властию и государственными людьми, не пренебрегавшими его указаниями и мнениями, — почему не вышел он прямо в правительственные лица, наравне с другими, у кормила государства? Дадим, по разумению своему, ответ откровенный. Его подозревали в некоторых увлечениях к утопии, к идеологии. Со времени Наполеона I слово: „идеология" не в чести на языке официальном. Заметим мимоходом, что нелюбовь Наполеона к так называемым идеологам окончательно не принесла ему много пользы. Не идеологи сокрушили могущество его: сокрушили те же материальные силы, которыми, в свое время, он сокрушал других. Впрочем, нет сомнения, что излишняя отвлеченность в понятиях не может всегда согласоваться с действительностью и настойчивыми ее требованиями. Практика имеет свои необходимые, непреложные условия и законы.

Государственным людям, этим в высшей степени практикам, блюстителям и врачам государственного тела, нет часто ни времени, ни возможности предаваться теоретическим умозрениям. Положим, идеология неуместна на сцене действующих лиц; но в партере, так называемые идеологи могут иметь свое законное место и быть очень полезны. Они возвышают уровень действительности, они напоминают правительственным лицам, что вне текущих дел, и даже над самими текущими делами, есть какая-то нравственная, если не сила, то, по крайней мере, нечто такое, которое не худо принимать иногда в соображение. Разумеется, говорится здесь об идеологах благонамеренных и добросовестных. Был ли бы граф Бобринский более полезен прямым и личным участием своим в высшей государственной деятельности, нежели в своем, так сказать, стороннем содействии — это решить трудно. Может быть, Жуковский и даже сам Карамзин были бы не вполне хорошими министрами, хотя бы и народного просвещения. Всякое министерство, кроме высшего значения своего, есть еще многосложное ремесло, а ремесло не всегда дается и самым избранным людям. Но не менее того можно быть полезным деятелем по той или другой части, и, вместе с тем, не считаться в списке высших чиновников того или другого ведомства. В кругу и в размере своего призвания, и граф Бобринский может тому служить примером.

Граф Канкрин очень уважал графа Бобринского, служившего в министерстве финансов, хотя и расходился с ним во многих мнениях. Но к чести того и другого, начальник не требовал безусловного подчинения мыслям своим, разумеется, не по исполнительной части, но только в свободном обмене мыслей; а подчиненный не уступал начальнику своих убеждений. Впрочем, граф Бобринский, должно сознаться, был человеком увлечений, но всегда благородных и чистых. Любознательная натура его беспрестанно требовала себе пищи: он искал ее везде. Всякая новая мысль, открытие, новое учение — политическое ли, финансовое, социальное, гигиеническое — возбуждали в нем тоску и лихорадочную деятельность любопытства. Ему непременно нужно было вкусить от всякого свежего плода. Он с ревностью, с горячностью кидался в новую, незнакомую область, старался исследовать ее, проникнуть в её таинства. Ему недостаточно было бы, подобно Колумбу, открыть одну Америку, он хотел бы открыть их несколько. И тут, если было бы время впереди, он еще не остановился бы, а стремился бы все далее. С ревностью новообращенного, новопосвященного в эти таинства, он делался на время их сторонником и провозглашателем. В нем был избыток любознательности, пытливости и деятельности. Но чистая душа его, благородство чувствований и правил охраняли его всегда от учений вредных, или от крайностей и злоупотреблений всякой теории. Добросовестность и праводушие отрезвляли пыл его умозрительных ненасытностей. Не говорю уже о жадности, с которой он кидался на вопросы, имеющие более или менее ученую и общечеловеческую приманку: он покушался часто на изведание и таких вопросов, которых важность могла казаться сомнительною. Например, в отношению к гигиене, он испытал на себе не знаю, сколько терапевтических учений по мере того, как они начинали делаться известными. А между тем, он не был ни болезненного сложения, ни мнительный больной. Одна любознательность и вера в преуспеяние и завоевания науки делали из него добровольного и верующего пациента. В Париже усердно занимался он одно время магнетизмом. Точно ли верил он в истину, силу и самобытность магнетизма, или только увлекался его заманчивою таинственностью, — сказать не умею. Эти подробности, конечно, имеют небольшое значение; но приводим их, как воспоминания, как частные и мелкие особенности его личности; для полного сходства портрета не должно ничем пренебрегать; самые тонкие и мельчайшие оттенки, схваченные верно, содействуют сходству с подлинником. С умом, склонным ко всему, что ныне называется позитивизмом и утилитаризмом, с умом, обращенным наиболее к вопросам действительным и положительным, он мог иметь и свои суеверия. Он любил выводить истину на свет Божий, но способен был гоняться иногда и за призраками в обаятельном сумраке волшебного леса. В его богатой натуре было много разнокачественных родников. Как бы то ни было, запасы опытов или попыток, изучений, приобретений, придавали разговору его обильное и увлекательное разнообразие. Он бывал иногда парадоксален; бывало видно, что он под властью нового учения: но так много было живости, теплоты искреннего увлечения в речи его, что, и не соглашаясь с ним, нельзя было слушать его без удовольствия и даже без некоторого сочувствия.

Гр. Бобринский был либерал, в лучшем и возвышеннейшем значении этого слова. Либерализм его был нечисто политически, который можно легко позаимствовать, брать на прокат и усваивать себе из памфлетов и газет. Либерализм его заключался в прирожденном чувстве, во внутреннем, никогда неразвлекаемом и ничем не соблазняемом служению вечным началам любви человеческой, законности, правосудности и правомерия, которое не имеет двух весов и двух мер, смотря по тому, как приходится судить —направо, или налево. Есть либерализм, свободолюбие не чуждое, между тем, и нетерпимости: оно, и после Положения 19-го Февраля, еще хочет удержать за собой помещичье крепостное право над чужой мыслью и над чужим мнением. Либерализм гр. Бобринского был другого свойства и совершенно враждебен вышеприведенному. В применениях своих он был шире и доброжелательнее. Он держался своих мыслей, старался защищать их, давать им ход; но он никогда не налагал их насильственно на других. В деле промышленности и торговли, ученик Канкрина, он был несколько протекционистом, но в среде умственной он был чистым последователем Кобдена: он был искренний сторонник и верный приверженец свободного обмена мыслей. На этой свободе основывал он торжество истины. Споры с ним могли быть живы и горячи, но никогда не доходили они до раздражения и не зарождали злопамятства.

Он был патриот, также в лучшем и высшем значению этого слова, всецело преданный отечеству. Но также и патриотизм его не имел узких свойств односторонности и исключительности. Русский душою, он был Европеец по образованности и сочувствиям своим. Он не раболепно предавался подчинению французскому, немецкому или английскому; но признавал, что и Россия есть часть Европы, т. е. признавал географическую истину, часто опровергаемую некоторыми из наших новейших публицистов. Он считал, что не может и не должно быть систематического разлада и разрыва между Россиею и всем тем, что есть хорошего и поучительного в Европе.

Благодарностью преданный Двору, среди которого находил он всегда милостивый и ласковый прием, он не был тем, что обыкновенно называется царедворцем.

При всей мягкости и утонченной вежливости нрава, он был одарен необыкновенною силою воли. Памятниками этой силы остаются по нем в России железные дороги и свеклосахарная промышленность. Он родоначальник первых и могучий труженик, способник и распространитель последней. Построенная железная дорога между Петербургом и Павловском, первый сей опыт в России, существованием своим обязана его инициативе и, преимущественно, непреклонному упорству его. Много претерпел он противудействия, много вынес борений для достижения цели своей. К чести его относится и то, что в том и другом деле он должен был идти наперекор начальнику своему, которого он уважал и любил. Канкрин, при всем обширном уме своем, худо верил в будущие судьбы железных дорог и свеклосахарной промышленности.

В доказательство того, как Бобринский настойчиво и добросовестно преследовал всякую цель, которую он себе предназначал, приведу следующий пример. Когда поступил он на службу в Министерство Финансов, по кредитному отделению, он спохватился и признал, что недостаточно-правильно владеет русским письменным языком. Из чиновника сделался он, вместе с этим, и учеником: засел за грамматику и чуть ли не затвердил наизусть всю грамматику Греча, которая пред тем только что была издана. Он упражнялся в изучению языка, подобно прилежному гимназисту, желающему перейти в высший класс. Помню, как однажды один из приятелей его смеялся над этим ученическим смирением, признавая его вовсе не нужным. Дело пошло на спор. Бобринский предложил противнику биться об заклад, что он не напишет пяти строк без ошибок. Заклад состоялся. Он продиктовал ему две, или три фразы. На поверку вышло, что Бобринский выиграл заклад. Все это происходило с отменною важностью, не чуждою для зрителя и смешной стороны. Но эта черта дорисовывает человека и так и просится в характеристику его.


размышление

Граф Алексей Алексеевич Бобринский - часть 2.

Начало здесь

II.

Мать графа Бобринского, урожденная Унгерн-Штернберг, бывшая в замужестве за известным графом Бобринским, уединилась,после кончины мужа своего, в деревню. Там провела она много годов, исключительно посвященных благоустройству значительного имения мужа, которое оставил он обремененным долгами и в беспорядке. Заботясь об обеспечении материальной будущей участи своих детей, занималась она вместе с тем и нравственною их участью, постоянными стараниями о их воспитании и образовании. В том и другом отношении, попечения нежной матери увенчались успехом. Устроив хозяйственные дела свои, переселилась она в Петербург. По склонностям своим и уменью жить, графиня была рождена для общества. До кончины своей жила она открытым домом то в Москве, то в Петербурге. «Жить открытым домом» — выражение, ныне почти непонятное. Истолкования ему должно искать в преданиях, а предания у нас скоро стираются. Графиня жила жизнью общежительною, гостеприимною. Она веселилась весельем других. Все добивались знакомства с нею, все ездили к ней охотно. А она принимала всех так радушно, — можно сказать, так благодарно, как будто мы ее одолжали, а не себя, посещая её дом. В обеих столицах давала она праздники. Эти праздники были не только блистательны и роскошны, но и носили отпечаток вкуса и художественности. Не жалеть денег на праздник еще ничего не значит. В звании, в обязанностях гостеприимной хозяйки дома есть, без сомнения, своя доля художества: тут надобно призвание и умение, приобретаемое опытностью. Эти свойства, эта наука мало-по-малу пропадают. Кто-то заметил, что общество, что эта гостеприимная, нейтральная область, которую в старину называли «салоном» утратила ныне свою обаятельную прелесть и силу, с тех пор, что не стало женщины. Разумеется, и теперь встречаются милые и любезные женщины; но характер, но тип женщины исчез. Этой властительницы, этой царицы светской общежительности уже нет. Она сошла или низвергнута с престола своего. Кстати здесь заметить, что для полного владычества в этом салонном царстве, женщине не нужно быть первой молодости, и даже не второй. Молодость живет более для себя, молодость себялюбива. Нет, лучше, если хозяйка дома в зрелом возрасте, более беспристрастном и бескорыстном. Может она благополучно царствовать и до глубокой старости, как мы это видим из мемуаров Французского общества последней половины минувшего столетия, т. е. до революции. Гр. Бобринская имела много из тех качеств и дарований, которые дают и освящают эту власть.

Граф А. А., рожденный и воспитанный в этой среде, в этой благорастворенной атмосфере, проникнулся и пропитался ею. Нельзя было найти и придумать собеседника, более его приятного, вежливого, более уважающего того, с которым он вел беседу. Когда после сам зажил домом, он явил себя последователем, достойным образца своего. Дом его привлекал и собирал в себе избранное общество. Приглашал ли он гостей на свои обеды или вечера, он умел подбирать, т. е. сортировать гостей своих, не столько по чинам, сколько по внутреннему их сходству и сочувствию. Он принимал участие в разговоре, но не присваивал себе в нем львиной части и монополии. Он не подчинял разговора своему лозунгу, не настраивал его под свой собственный камертон. Каждый держался своего: и эта разноголосица имела свою прелесть и окончательно свою гармонию. Князь Козловский, умный и светский человек по превосходству, говорил, что уменье слушать есть одно из первых отличий благовоспитанного человека. В самом пылу разговора и сшибки противоречащих мнений, Бобринский отличался этим уменьем.

В отношению общежительно-хозяйственной науки действовал он не один. У него была помощница, его достойная. Графиня София Александровна Бобринская, урожденная гр. Самойлова, была женщина редкой любезности, спокойной, но неотразимой очаровательности. Есть женские прелести, так сказать, завоевательные и победоносные. Перед ними и к ногам их кладем оружие с каким то самолюбием и самодовольствием. Нам лестно, мы почти гордимся тем, что удостоились побеждения. Есть другие женщины, которых прелесть и власть, так сказать, притягательны. Они не завоевывают, не ищут победы: а просто, невольно, нечувствительно, как будто безсознательио, поддаешься их власти. Если позволительно заимствовать такое уподоблете, то мы сказали бы, что есть женщины, которые, «как лилии, не трудятся, не прядут», но просто красуются и благоухают. Этой прелестью в высшей степени обладала гр. Бобринская. Ей равно покорялись мужчины и женщины. Она была кроткой, миловидной, пленительной наружности. В глазах и улыбке ея были чувство, мысль и доброжелательная приветливость. Ясный, свежий, совершенно женственный ум её был развит и освещен необыкновенною образованностью. Европейские литературы были ей знакомы, не исключая и русской. Жуковский, встретившей ее еще у Двора Императрицы Марии Феодоровны, при которой была она Фрейленой, узнал ее, оценил, воспевал и остался с нею навсегда в самых дружеских сношениях.

Императрица Александра Феодоровна угадала ее по сочувствию и сблизилась с нею. Этому и следовало быть. В ней также таилась не многим заметная поэтическая струя (здесь под именем поэзии разумеем все светлое, все возвышенное и чистое, присущее душе человеческой и в особенности женской). Императрица часто с нею видалась и вела постоянную переписку. Сколько в этих письмах должно таиться драгоценных царских жемчужин и чисто человеческих сокровищ! Как не пожалеть, что подобные драгоценности остаются под спудом! Сколько неизвестных нам подземных родников ожидают еще воздуха и света! Часто при жизни знаем мы людей по одной их внешности и обстановке; по этим наружным знакам и судим о них. Мы знаем и видим только то, что лицом к лицу обращено к обществу. Бывает — хотя и редко — что, вопреки известной поговорке, обратная сторона медали еще прекраснее и драгоценнее лицевой стороны. Не всем даны случаи и уменье заглядывать во внутреннее тайники и святилища. Можно нам позавидовать внукам нашим, которым, может быть, сделаются доступны эти пока потаенные сокровища: им, может быть, некогда посчастливится раскрыть эти родники и утолить жажду свою их светлою и прозрачною свежестью.

Графиня мало показывалась в многолюдных обществах. Она среди общества, среди столиц, жила какою-то отдельною жизнию — домашнею, келейною; занималась воспитанием сыновей своих, чтением, умственною деятельностью; она, так сказать, издали и заочно следила за движениями общественной жизни, но следила с участием и проницательностью. Салон её был ежедневно открыть по вечерам. Тут находились не многие, но избранные. Сходились люди, которым потребно было после забот, а иногда и пустых развлечений дня, насладиться час или два приятным разговором, обменом мыслей и впечатлений. Молодые люди могли тут научиться светским условиям вежливого и утонченного общежития. Дипломаты, просвещенные путешественники находили тут осуществление преданий о том гостеприимстве, о тех салонах, которыми некогда славились западные столицы. Некоторые из наших государственных людей любили тут искать и находить не тупое и праздное, а, умственное отдохновение от трудов, а иногда и докук, своей дневной деятельности. Граф Несельрод занимал тут едва ли не первое место. В этом замечательном человеке были две натуры: одна — совершенно официальная и дипломатическая, способная и прилежная к государственной работе, к благоразумному разрешению, а под час и ловкому обходу, высших политических задач, холодная, осторожная, вечно безответная на все вопросы нескромного любопытства. На бесстрастном лице его была, как будто, врезана надпись, в роде Дантовской: «Вы, которые приступаете ко мне, оставьте надежду что-нибудь узнать от меня.» Эта натура была, так сказать, мундир его: он снимал ее с плеч по окончанию служебной деятельности. Тут запирал он ее вместе с делами и бумагами под ключ в свой письменный стол.

Кажется, еще глубже и крепче запирал он в особенный, потаенный ящик ума своего заботы, мысли и самую память о делах. Тогда пробуждалась и выходила на смену первой другая натура, более сообщительная, даже веселая и радушная. Тогда, и в старости, проявлялась в нем молодость с её живыми потребностями и восприимчивости. Он любил поэзию, цветы, театр, музыку, он любил дамское общество, чуждое политических притязаний на обсуждение современных вопросов. С этими вопросами он уже раз покончил, выходя из своего кабинета, и не хотел вечером быть снова на страже и на часах, чтобы отбиваться от приступов политической назойливости. Салон гр. Бобринской был любимым приютом его. Здесь наслаждался он затишьем и тихою радостью прекрасного вечера. Непосредственно за именем гр. Нессерольда могло бы следовать другое имя, которое сочувственно и родственно складывается с именами графини и графа Бобринских. Но мы здесь о живых говорить не хотим. Мы исключительно остаемся в тихом пристанище и объеме некрологических границ.

Мы уже заметили, что графиня была домоседка. Муж её охотно принимал гостей у себя, но и сам охотно ездил в общество. В течении многих лет был он постоянным и блестящим посетителем столичных собраний Петербурга и Москвы. Утро его посвящено было пытливости, учению и хозяйственным делам, который, по обширности и многосложной специальности, требовали неусыпных забот. Было время: утро его было исключительно посвящено службе. Помню, как мы с ним по соседству просиживали утро за департаментским столом — он в канцелярии по кредитной части, я по департаменту внешней торговли. В промежуточные минуты, рекреации, выбегали мы друг к другу, чуть ли не с пером за ухом, чтобы обмениваться несколькими приятельскими словами и условливаться, как бы и где бы встретиться в течении дня. После урочных часов (должно признаться, что он всегда позднее меня засиживался) отряхивали мы с себя — он кредитные, я таможенные числа и, оправляя крылья свои, вылетали из своих клеток на чистый воздух. Часто встречались мы с ним в кабинете графа Канкрина, но уже не чиновниками, а внимательными слушателями его живой, остроумной и всегда своеобразной речи. Встречались мы часто и в доме графа и графини Фикельмон, которые оставили у нас по себе незабвенную память. Их салон был также европейско-русский. В нем и дипломаты и Пушкин были дома. В то время было несколько подобных общественных средоточий, о которых ныне можно сказать: «преданья старины глубокой.» Бобринский любил женскую аудиторию. Речь его была свободна, иногда цветиста, но чужда всякого педантства. Он довольно охотно и слегка преподавал слушательницам любимые предметы своего учения и новых открытий.

Так протекли многие годы. В 1856 году Бобринский отправился в свое Киевское поместье, куда нередко вызывали его потребности личного хозяйственного надзора. Тут заболел он и заболел опасно. По первому известию о том, графиня, почти никогда не выезжавшая из Петербурга, отправилась к мужу. С этой поры наступил решительный перелом в их образе жизни. Со дня отъезда её, всем нам знакомые и привлекательные дом в Галерной улице и дача на Каменном острову опустели. Хозяева их окончательно остались в деревне. Блестящая Петербургская жительница перенесла в свое уединение склонности, привычки, всю внутреннюю и внешнюю обстановку своей прежней жизни. Мне не удалось навестить их, но я уверен, что там устроилась эта vie de chateau (выражение, едва переводимое на русский язык и пока на русскую действительность), которою мы так любуемся в хороших английских романах. Тут, во всей стройной полноте хорошо придуманной домовитости, складывается и перерождается светская жизнь: она очищена от всех столичных повинностей и тягостей, но сохраняет все вещественные и умственные удобства, не исключая и прихотей. А вместе с тем тут и независимость, и досуги, и спокойствие жизни деревенской.

Около десяти лет не видались мы с Бобринским, даже не было между нами и письменного сообщения. Нечаянно судьба свела нас в Петербурге: он приезжал на время из деревни, я возвращался из-за границы. Мы встретились, как будто расстались вчера, как будто продолжая только что прерванный разговор. В этот приезд он возобновил свои прежние связи. Нечего и говорить, как приятели его ему обрадовались. Они убедились, что года и болезнь не остудили прежнего пыла его, не истощили живых запасов внутренней его бодрости. В старом, то есть постаревшем, Бобринском нашли мы прежнего Бобринского, с некоторыми оттенками с летами нажитой опытности. Он был как будто еще более кроток, доброжелателен и дружелюбен. Конец пребывания его между нами омрачен был великою скорбью. Нечаянный и роковой удар поразил его в самую глубь сердца; болезненно отозвался он и в нас. Он получил известие о кончине нежно любимой жены своей. Отправившаяся из России для восстановления расстроенного здоровья, она умерла в Париже. Их, несколько лет соединенных в деревне общею и постоянно неразрывною жизнию, судьба разлучила, казалось, на время, как будто с тем, чтобы она пред кончиною своею не имела отрады пожать на прощанию дружескую и милую ей руку, чтобы он не мог оказать ей последние нежные заботы и принять последний вздох жизни, ему цело, нежно и свято преданной.

Позднее съехались мы с ним летом 1867 года в Ливадии, где прожил он недели две гостем Царского Семейства. Тут опять, разумеется, были мы с ним неразлучны: гуляли по живописным окрестностям, вспоминали свою старину и друг другу поверяли свои потаенные мысли и чувства.

Летом 1868 года неожиданно встретил я его в Москве. Он приезжал туда печатать книгу свою: «О применении систем охранительной и свободной торговли к России» Не признавая себя законным судьей подобного труда, не буду оценивать его. Около двадцати лет прослужил я по ведомству министерства финансов; но, должен я сознаться, служил не по призванию, а по обстоятельствам. По мере сил и способностей своих старался я исполнять обязанность свою усердно и добросовестно, но исполнял ее без увлечения, без вдохновения: а некоторая доля вдохновения нужна и в применении к самым сухим занятиям. В этом-то и заключалось особенное свойство Бобринского. Он с вдохновением, со страстью принимался за всякое дело. Вычисления, цифры не пугали его. Но для меня истина цифр казалась всегда самою головоломною, наименее привлекательною, и даже наименее убедительною истиною. Он находил в них рычаг, которым поднимал и разрешал жизненные вопросы гражданского устройства: политическая экономия, статистика живут, действуют, господствуют цифрами. В молодости и зрелом возрасте, может быть, Бобринский и носил в себе некоторые зародыши благородного честолюбия; но с умиротворением годов и при опытности жизни они дальнейших ростков не пустили, а окончательно заглохли. Следовательно, в появлении книги его непозволительно искать тайных помышлений и личных видов. Справедливее будет признать в этом дело честного и добросовестного труженика. Ею достойно завершил он свою многостороннюю деятельность, свое желание и всегдашнее стремление быть, полезным обществу.

Странное и грустное сближение обстоятельств! Графиня Бобринская, прожившая последние года неразрывно, так сказать, рука в руку и, за некоторыми временными исключениями, с глазу на глаз с мужем,— умирает вдали от него. Он, почти постоянно имевший при себе, в деревне своей, часть своего семейства, умирает один. Сыновья его только что разъехались. Один из них с своим семейством провел у него несколько месяцев и должен был возвратиться в Петербург. Другой, неожиданно и по собственной воле отправился на днях в Америку, с целью изучать систему американских железных дорог, для возможного применения их к нашим. Третий сын был также в отсутствии. Зная Бобринского, можно угадать, как отрадна была ему поездка сына за дальний океан, не просто путешественником, а искателем пользы. В нем мог узнать он кровь и плоть свою, дух и предприимчивость.

III.

Не все сказали мы о Бобринском, что можно было бы сказать. Но надеемся, что и сказанного нами достаточно, чтобы несколько ознакомить и сочувственно сблизить с ним незнавших его, а пред теми, которые знали его и были ему приятелями, воссоздать в легком очерке некоторых черты этого милого и незабвенного спутника и товарища нашего.

Другим, более сведущим ценителям, предоставляем мы задачу определить в истории промышленности нашей и вообще нашего экономического развития место, которое ему достойно подобает. А на такое место имеет он, без сомнения, полное право. Он положил первые железные рельсы на русской почве. Это была попытка, которой важность и богатые последствия должны были обнаружиться позднее. Он поступил с общественным мнением, как с ребенком, — сперва заманивая его, словно игрушкою. Он устроил железный путь между Петербургом и увеселительным Павловским воксалом. Но он предчувствовал, что рельсы его разростутся. Он расчел, что удобство, с которым можно прокатиться до Павловска, родит желание с таким же удобством прокатиться до Москвы, и так далее. В этой попытке, как в могущественном зародыше, таилось до времени сближение Балтийского моря с Черным, промышленных наших областей с хлебородными — одним словом, таились новые звенья, которыми русская деятельность прочно и плодотворно связывалась с деятельностью всемирною. Предчувствие его долго не разрешалось от бремени. Но он от него не отказывался, он не отчаивался в нем. Он дожил еще до той отрады, что мог видеть и убедиться в том, что с легкой руки его и с первоначальной мысли его, дело пошло в рост и в даль.

Свекловично-сахарная промышленность известна у нас уже с начала столетия, но только в виде частных и робких начинаний, Бобринский вынес ее на плечах своих и дал ей важность и размеры государственной промышленности. Водвореше в какой нибудь местности промышленности обширной и значительной есть невольно личное предприятие и частная спекуляция: оно вместе с тем истинное и общее благодеяниеи для края, по которому она разливается. В стороне малолюдной, безжизненной, она создает средоточие деятельности, новой жизни; привлекает к себе, воплощает в себе частные и личные силы, остающиеся праздными в своем единичном бессилии. За таким водворением промышленности, человечески и разумно постигаемой, последовательно возникают мастерские, училища, больницы. Кругом разносится благосостояние, улучшается, просвещается смиренная и скудная доля работника. Тем важнее, тем плодотворнее польза подобной промышленности, когда она вызывается из недр естественной почвы, когда почерпает она пособия и силы свои в распространении и улучшении земледелия. В этом отношении, граф Бобринский многое сделал для многих в живой среде частной своей деятельности. Этою деятельностью, еще во время оно, возвысил он и нравственно облагородил звание и права помещика.

Эти заслуги его пред Россиею должны быть приведены наукою в известность и в цифры. Мы уже откровенно и смиренно признались, что этот труд нам не по силам и не по нашей части[1].

В наших воспоминаниях мы не имели цели выставить вполне общественную и государственную деятельность графа Бобринского; мы только хотели обрисовать его личность и указать на любезные и благородные свойства, которые в общественной жизни —нравственной и гласной — давали ему полное право на уважение и любовь современников. А современникам предстоит обязанность замолвить о таком человеке, хотя и частным образом, доброе и памятное слово грядущим поколениям.

Князь Вяземский.

Царское Село. Октябрь. 1868.



[1] В числе предшественников Бобринского, по сахарной промышленности, нельзя забыть нашего общего с ним приятеля, Дмитрия Александровича Давыдова. Он также положил в нее много лет, много усилий и трудов и много денег, — едва ли не всё свое благосостояние, заключавшееся в миллионе рублей ассигнациями. Удача, не вознаградила его усердия и пожертвования; но и самые неудачи, тяжкие для того, кто их понес, могут служить полезным указанием и предостережением для других: следовательно, также имеют свою общую пользу.