eponim2008 (eponim2008) wrote,
eponim2008
eponim2008

Categories:

Граф Алексей Алексеевич Бобринский - часть 2.

Начало здесь

II.

Мать графа Бобринского, урожденная Унгерн-Штернберг, бывшая в замужестве за известным графом Бобринским, уединилась,после кончины мужа своего, в деревню. Там провела она много годов, исключительно посвященных благоустройству значительного имения мужа, которое оставил он обремененным долгами и в беспорядке. Заботясь об обеспечении материальной будущей участи своих детей, занималась она вместе с тем и нравственною их участью, постоянными стараниями о их воспитании и образовании. В том и другом отношении, попечения нежной матери увенчались успехом. Устроив хозяйственные дела свои, переселилась она в Петербург. По склонностям своим и уменью жить, графиня была рождена для общества. До кончины своей жила она открытым домом то в Москве, то в Петербурге. «Жить открытым домом» — выражение, ныне почти непонятное. Истолкования ему должно искать в преданиях, а предания у нас скоро стираются. Графиня жила жизнью общежительною, гостеприимною. Она веселилась весельем других. Все добивались знакомства с нею, все ездили к ней охотно. А она принимала всех так радушно, — можно сказать, так благодарно, как будто мы ее одолжали, а не себя, посещая её дом. В обеих столицах давала она праздники. Эти праздники были не только блистательны и роскошны, но и носили отпечаток вкуса и художественности. Не жалеть денег на праздник еще ничего не значит. В звании, в обязанностях гостеприимной хозяйки дома есть, без сомнения, своя доля художества: тут надобно призвание и умение, приобретаемое опытностью. Эти свойства, эта наука мало-по-малу пропадают. Кто-то заметил, что общество, что эта гостеприимная, нейтральная область, которую в старину называли «салоном» утратила ныне свою обаятельную прелесть и силу, с тех пор, что не стало женщины. Разумеется, и теперь встречаются милые и любезные женщины; но характер, но тип женщины исчез. Этой властительницы, этой царицы светской общежительности уже нет. Она сошла или низвергнута с престола своего. Кстати здесь заметить, что для полного владычества в этом салонном царстве, женщине не нужно быть первой молодости, и даже не второй. Молодость живет более для себя, молодость себялюбива. Нет, лучше, если хозяйка дома в зрелом возрасте, более беспристрастном и бескорыстном. Может она благополучно царствовать и до глубокой старости, как мы это видим из мемуаров Французского общества последней половины минувшего столетия, т. е. до революции. Гр. Бобринская имела много из тех качеств и дарований, которые дают и освящают эту власть.

Граф А. А., рожденный и воспитанный в этой среде, в этой благорастворенной атмосфере, проникнулся и пропитался ею. Нельзя было найти и придумать собеседника, более его приятного, вежливого, более уважающего того, с которым он вел беседу. Когда после сам зажил домом, он явил себя последователем, достойным образца своего. Дом его привлекал и собирал в себе избранное общество. Приглашал ли он гостей на свои обеды или вечера, он умел подбирать, т. е. сортировать гостей своих, не столько по чинам, сколько по внутреннему их сходству и сочувствию. Он принимал участие в разговоре, но не присваивал себе в нем львиной части и монополии. Он не подчинял разговора своему лозунгу, не настраивал его под свой собственный камертон. Каждый держался своего: и эта разноголосица имела свою прелесть и окончательно свою гармонию. Князь Козловский, умный и светский человек по превосходству, говорил, что уменье слушать есть одно из первых отличий благовоспитанного человека. В самом пылу разговора и сшибки противоречащих мнений, Бобринский отличался этим уменьем.

В отношению общежительно-хозяйственной науки действовал он не один. У него была помощница, его достойная. Графиня София Александровна Бобринская, урожденная гр. Самойлова, была женщина редкой любезности, спокойной, но неотразимой очаровательности. Есть женские прелести, так сказать, завоевательные и победоносные. Перед ними и к ногам их кладем оружие с каким то самолюбием и самодовольствием. Нам лестно, мы почти гордимся тем, что удостоились побеждения. Есть другие женщины, которых прелесть и власть, так сказать, притягательны. Они не завоевывают, не ищут победы: а просто, невольно, нечувствительно, как будто безсознательио, поддаешься их власти. Если позволительно заимствовать такое уподоблете, то мы сказали бы, что есть женщины, которые, «как лилии, не трудятся, не прядут», но просто красуются и благоухают. Этой прелестью в высшей степени обладала гр. Бобринская. Ей равно покорялись мужчины и женщины. Она была кроткой, миловидной, пленительной наружности. В глазах и улыбке ея были чувство, мысль и доброжелательная приветливость. Ясный, свежий, совершенно женственный ум её был развит и освещен необыкновенною образованностью. Европейские литературы были ей знакомы, не исключая и русской. Жуковский, встретившей ее еще у Двора Императрицы Марии Феодоровны, при которой была она Фрейленой, узнал ее, оценил, воспевал и остался с нею навсегда в самых дружеских сношениях.

Императрица Александра Феодоровна угадала ее по сочувствию и сблизилась с нею. Этому и следовало быть. В ней также таилась не многим заметная поэтическая струя (здесь под именем поэзии разумеем все светлое, все возвышенное и чистое, присущее душе человеческой и в особенности женской). Императрица часто с нею видалась и вела постоянную переписку. Сколько в этих письмах должно таиться драгоценных царских жемчужин и чисто человеческих сокровищ! Как не пожалеть, что подобные драгоценности остаются под спудом! Сколько неизвестных нам подземных родников ожидают еще воздуха и света! Часто при жизни знаем мы людей по одной их внешности и обстановке; по этим наружным знакам и судим о них. Мы знаем и видим только то, что лицом к лицу обращено к обществу. Бывает — хотя и редко — что, вопреки известной поговорке, обратная сторона медали еще прекраснее и драгоценнее лицевой стороны. Не всем даны случаи и уменье заглядывать во внутреннее тайники и святилища. Можно нам позавидовать внукам нашим, которым, может быть, сделаются доступны эти пока потаенные сокровища: им, может быть, некогда посчастливится раскрыть эти родники и утолить жажду свою их светлою и прозрачною свежестью.

Графиня мало показывалась в многолюдных обществах. Она среди общества, среди столиц, жила какою-то отдельною жизнию — домашнею, келейною; занималась воспитанием сыновей своих, чтением, умственною деятельностью; она, так сказать, издали и заочно следила за движениями общественной жизни, но следила с участием и проницательностью. Салон её был ежедневно открыть по вечерам. Тут находились не многие, но избранные. Сходились люди, которым потребно было после забот, а иногда и пустых развлечений дня, насладиться час или два приятным разговором, обменом мыслей и впечатлений. Молодые люди могли тут научиться светским условиям вежливого и утонченного общежития. Дипломаты, просвещенные путешественники находили тут осуществление преданий о том гостеприимстве, о тех салонах, которыми некогда славились западные столицы. Некоторые из наших государственных людей любили тут искать и находить не тупое и праздное, а, умственное отдохновение от трудов, а иногда и докук, своей дневной деятельности. Граф Несельрод занимал тут едва ли не первое место. В этом замечательном человеке были две натуры: одна — совершенно официальная и дипломатическая, способная и прилежная к государственной работе, к благоразумному разрешению, а под час и ловкому обходу, высших политических задач, холодная, осторожная, вечно безответная на все вопросы нескромного любопытства. На бесстрастном лице его была, как будто, врезана надпись, в роде Дантовской: «Вы, которые приступаете ко мне, оставьте надежду что-нибудь узнать от меня.» Эта натура была, так сказать, мундир его: он снимал ее с плеч по окончанию служебной деятельности. Тут запирал он ее вместе с делами и бумагами под ключ в свой письменный стол.

Кажется, еще глубже и крепче запирал он в особенный, потаенный ящик ума своего заботы, мысли и самую память о делах. Тогда пробуждалась и выходила на смену первой другая натура, более сообщительная, даже веселая и радушная. Тогда, и в старости, проявлялась в нем молодость с её живыми потребностями и восприимчивости. Он любил поэзию, цветы, театр, музыку, он любил дамское общество, чуждое политических притязаний на обсуждение современных вопросов. С этими вопросами он уже раз покончил, выходя из своего кабинета, и не хотел вечером быть снова на страже и на часах, чтобы отбиваться от приступов политической назойливости. Салон гр. Бобринской был любимым приютом его. Здесь наслаждался он затишьем и тихою радостью прекрасного вечера. Непосредственно за именем гр. Нессерольда могло бы следовать другое имя, которое сочувственно и родственно складывается с именами графини и графа Бобринских. Но мы здесь о живых говорить не хотим. Мы исключительно остаемся в тихом пристанище и объеме некрологических границ.

Мы уже заметили, что графиня была домоседка. Муж её охотно принимал гостей у себя, но и сам охотно ездил в общество. В течении многих лет был он постоянным и блестящим посетителем столичных собраний Петербурга и Москвы. Утро его посвящено было пытливости, учению и хозяйственным делам, который, по обширности и многосложной специальности, требовали неусыпных забот. Было время: утро его было исключительно посвящено службе. Помню, как мы с ним по соседству просиживали утро за департаментским столом — он в канцелярии по кредитной части, я по департаменту внешней торговли. В промежуточные минуты, рекреации, выбегали мы друг к другу, чуть ли не с пером за ухом, чтобы обмениваться несколькими приятельскими словами и условливаться, как бы и где бы встретиться в течении дня. После урочных часов (должно признаться, что он всегда позднее меня засиживался) отряхивали мы с себя — он кредитные, я таможенные числа и, оправляя крылья свои, вылетали из своих клеток на чистый воздух. Часто встречались мы с ним в кабинете графа Канкрина, но уже не чиновниками, а внимательными слушателями его живой, остроумной и всегда своеобразной речи. Встречались мы часто и в доме графа и графини Фикельмон, которые оставили у нас по себе незабвенную память. Их салон был также европейско-русский. В нем и дипломаты и Пушкин были дома. В то время было несколько подобных общественных средоточий, о которых ныне можно сказать: «преданья старины глубокой.» Бобринский любил женскую аудиторию. Речь его была свободна, иногда цветиста, но чужда всякого педантства. Он довольно охотно и слегка преподавал слушательницам любимые предметы своего учения и новых открытий.

Так протекли многие годы. В 1856 году Бобринский отправился в свое Киевское поместье, куда нередко вызывали его потребности личного хозяйственного надзора. Тут заболел он и заболел опасно. По первому известию о том, графиня, почти никогда не выезжавшая из Петербурга, отправилась к мужу. С этой поры наступил решительный перелом в их образе жизни. Со дня отъезда её, всем нам знакомые и привлекательные дом в Галерной улице и дача на Каменном острову опустели. Хозяева их окончательно остались в деревне. Блестящая Петербургская жительница перенесла в свое уединение склонности, привычки, всю внутреннюю и внешнюю обстановку своей прежней жизни. Мне не удалось навестить их, но я уверен, что там устроилась эта vie de chateau (выражение, едва переводимое на русский язык и пока на русскую действительность), которою мы так любуемся в хороших английских романах. Тут, во всей стройной полноте хорошо придуманной домовитости, складывается и перерождается светская жизнь: она очищена от всех столичных повинностей и тягостей, но сохраняет все вещественные и умственные удобства, не исключая и прихотей. А вместе с тем тут и независимость, и досуги, и спокойствие жизни деревенской.

Около десяти лет не видались мы с Бобринским, даже не было между нами и письменного сообщения. Нечаянно судьба свела нас в Петербурге: он приезжал на время из деревни, я возвращался из-за границы. Мы встретились, как будто расстались вчера, как будто продолжая только что прерванный разговор. В этот приезд он возобновил свои прежние связи. Нечего и говорить, как приятели его ему обрадовались. Они убедились, что года и болезнь не остудили прежнего пыла его, не истощили живых запасов внутренней его бодрости. В старом, то есть постаревшем, Бобринском нашли мы прежнего Бобринского, с некоторыми оттенками с летами нажитой опытности. Он был как будто еще более кроток, доброжелателен и дружелюбен. Конец пребывания его между нами омрачен был великою скорбью. Нечаянный и роковой удар поразил его в самую глубь сердца; болезненно отозвался он и в нас. Он получил известие о кончине нежно любимой жены своей. Отправившаяся из России для восстановления расстроенного здоровья, она умерла в Париже. Их, несколько лет соединенных в деревне общею и постоянно неразрывною жизнию, судьба разлучила, казалось, на время, как будто с тем, чтобы она пред кончиною своею не имела отрады пожать на прощанию дружескую и милую ей руку, чтобы он не мог оказать ей последние нежные заботы и принять последний вздох жизни, ему цело, нежно и свято преданной.

Позднее съехались мы с ним летом 1867 года в Ливадии, где прожил он недели две гостем Царского Семейства. Тут опять, разумеется, были мы с ним неразлучны: гуляли по живописным окрестностям, вспоминали свою старину и друг другу поверяли свои потаенные мысли и чувства.

Летом 1868 года неожиданно встретил я его в Москве. Он приезжал туда печатать книгу свою: «О применении систем охранительной и свободной торговли к России» Не признавая себя законным судьей подобного труда, не буду оценивать его. Около двадцати лет прослужил я по ведомству министерства финансов; но, должен я сознаться, служил не по призванию, а по обстоятельствам. По мере сил и способностей своих старался я исполнять обязанность свою усердно и добросовестно, но исполнял ее без увлечения, без вдохновения: а некоторая доля вдохновения нужна и в применении к самым сухим занятиям. В этом-то и заключалось особенное свойство Бобринского. Он с вдохновением, со страстью принимался за всякое дело. Вычисления, цифры не пугали его. Но для меня истина цифр казалась всегда самою головоломною, наименее привлекательною, и даже наименее убедительною истиною. Он находил в них рычаг, которым поднимал и разрешал жизненные вопросы гражданского устройства: политическая экономия, статистика живут, действуют, господствуют цифрами. В молодости и зрелом возрасте, может быть, Бобринский и носил в себе некоторые зародыши благородного честолюбия; но с умиротворением годов и при опытности жизни они дальнейших ростков не пустили, а окончательно заглохли. Следовательно, в появлении книги его непозволительно искать тайных помышлений и личных видов. Справедливее будет признать в этом дело честного и добросовестного труженика. Ею достойно завершил он свою многостороннюю деятельность, свое желание и всегдашнее стремление быть, полезным обществу.

Странное и грустное сближение обстоятельств! Графиня Бобринская, прожившая последние года неразрывно, так сказать, рука в руку и, за некоторыми временными исключениями, с глазу на глаз с мужем,— умирает вдали от него. Он, почти постоянно имевший при себе, в деревне своей, часть своего семейства, умирает один. Сыновья его только что разъехались. Один из них с своим семейством провел у него несколько месяцев и должен был возвратиться в Петербург. Другой, неожиданно и по собственной воле отправился на днях в Америку, с целью изучать систему американских железных дорог, для возможного применения их к нашим. Третий сын был также в отсутствии. Зная Бобринского, можно угадать, как отрадна была ему поездка сына за дальний океан, не просто путешественником, а искателем пользы. В нем мог узнать он кровь и плоть свою, дух и предприимчивость.

III.

Не все сказали мы о Бобринском, что можно было бы сказать. Но надеемся, что и сказанного нами достаточно, чтобы несколько ознакомить и сочувственно сблизить с ним незнавших его, а пред теми, которые знали его и были ему приятелями, воссоздать в легком очерке некоторых черты этого милого и незабвенного спутника и товарища нашего.

Другим, более сведущим ценителям, предоставляем мы задачу определить в истории промышленности нашей и вообще нашего экономического развития место, которое ему достойно подобает. А на такое место имеет он, без сомнения, полное право. Он положил первые железные рельсы на русской почве. Это была попытка, которой важность и богатые последствия должны были обнаружиться позднее. Он поступил с общественным мнением, как с ребенком, — сперва заманивая его, словно игрушкою. Он устроил железный путь между Петербургом и увеселительным Павловским воксалом. Но он предчувствовал, что рельсы его разростутся. Он расчел, что удобство, с которым можно прокатиться до Павловска, родит желание с таким же удобством прокатиться до Москвы, и так далее. В этой попытке, как в могущественном зародыше, таилось до времени сближение Балтийского моря с Черным, промышленных наших областей с хлебородными — одним словом, таились новые звенья, которыми русская деятельность прочно и плодотворно связывалась с деятельностью всемирною. Предчувствие его долго не разрешалось от бремени. Но он от него не отказывался, он не отчаивался в нем. Он дожил еще до той отрады, что мог видеть и убедиться в том, что с легкой руки его и с первоначальной мысли его, дело пошло в рост и в даль.

Свекловично-сахарная промышленность известна у нас уже с начала столетия, но только в виде частных и робких начинаний, Бобринский вынес ее на плечах своих и дал ей важность и размеры государственной промышленности. Водвореше в какой нибудь местности промышленности обширной и значительной есть невольно личное предприятие и частная спекуляция: оно вместе с тем истинное и общее благодеяниеи для края, по которому она разливается. В стороне малолюдной, безжизненной, она создает средоточие деятельности, новой жизни; привлекает к себе, воплощает в себе частные и личные силы, остающиеся праздными в своем единичном бессилии. За таким водворением промышленности, человечески и разумно постигаемой, последовательно возникают мастерские, училища, больницы. Кругом разносится благосостояние, улучшается, просвещается смиренная и скудная доля работника. Тем важнее, тем плодотворнее польза подобной промышленности, когда она вызывается из недр естественной почвы, когда почерпает она пособия и силы свои в распространении и улучшении земледелия. В этом отношении, граф Бобринский многое сделал для многих в живой среде частной своей деятельности. Этою деятельностью, еще во время оно, возвысил он и нравственно облагородил звание и права помещика.

Эти заслуги его пред Россиею должны быть приведены наукою в известность и в цифры. Мы уже откровенно и смиренно признались, что этот труд нам не по силам и не по нашей части[1].

В наших воспоминаниях мы не имели цели выставить вполне общественную и государственную деятельность графа Бобринского; мы только хотели обрисовать его личность и указать на любезные и благородные свойства, которые в общественной жизни —нравственной и гласной — давали ему полное право на уважение и любовь современников. А современникам предстоит обязанность замолвить о таком человеке, хотя и частным образом, доброе и памятное слово грядущим поколениям.

Князь Вяземский.

Царское Село. Октябрь. 1868.



[1] В числе предшественников Бобринского, по сахарной промышленности, нельзя забыть нашего общего с ним приятеля, Дмитрия Александровича Давыдова. Он также положил в нее много лет, много усилий и трудов и много денег, — едва ли не всё свое благосостояние, заключавшееся в миллионе рублей ассигнациями. Удача, не вознаградила его усердия и пожертвования; но и самые неудачи, тяжкие для того, кто их понес, могут служить полезным указанием и предостережением для других: следовательно, также имеют свою общую пользу.


Tags: А.Бобринский, П.Вяземский, Россия, история
Subscribe

Recent Posts from This Journal

promo eponim2008 september 21, 2020 12:37 3
Buy for 10 tokens
Женщинам дозволено кокетство. Скрывать свой возраст у прелестных дам стало общепринятой причудой. Даже если и скрывать особенно нечего. Потому я в начале моего рассказа тоже пококетничаю немного и своего возраста сразу не назову. Скажу только, что нахожусь я на том отрезке женской жизни,…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment